vkozarov (vkozarov) wrote,
vkozarov
vkozarov

Category:

12 СТУЛЬЕВ ОТ МИХАИЛА БУЛГАКОВА

ВЛАДИМИР КОЗАРОВЕЦКИЙ
КТО НАПИСАЛ «12 СТУЛЬЕВ» - 7

Здесь мне придется сделать еще одно отступление (в двух частях), без которого читателями  в дальнейшем не все может быть понято, а мне хотелось бы этого недопонимания избежать – да и после прочтения предыдущих постов могли появиться вопросы относительно проблемы повествователя. Дело в том, что Булгаков был мастером мениппеи. Слово это – сугубо филологическое и страшно научное, на самом же деле у меня за ним стоит достаточно простой смысл: произведение, в котором роль повествователя автором передается действующему персонажу этого художественного произведения или кому-то «за кадром», тому, кто является антагонистом автора и высказывает взгляды, противоположные авторским или существенно отличающиеся от авторских, – такое произведение я и предлагаю называть мениппеей. Этот класс литературных произведений – лишь частный случай более широкого ряда мениппей, определяемого теорией европейского романа М.М.Бахтина. В дальнейшем, раз уж я это слово употребил и объяснил, я его еще пару раз использую, но в остальном постараюсь избегать литературоведческих терминов, поскольку глубоко убежден, что гении писали не для филологов, а для читателей, и что любому читателю вполне по силам разобраться в художественном произведении и без помощи научно-филологической терминологии.

КТО НАПИСАЛ «ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА»

1

Жанр этот получил название от древнегреческих сатир Мениппа, до нас не дошедших и известных нам только по «косвенным уликам», и в первую очередь был востребован лучшими представителями мировой литературы, теми гениями, которые почти всегда оказывались в ситуации, когда они не могли открыто и безнаказанно высказывать свои взгляды, резко расходившиеся с мнениями или взглядами церкви или властей. Передавая роль повествователя своему врагу, писатели вводили в заблуждение читателей, в том числе – и власть предержащих, которые были уверены, что «я» в художественных произведениях этих писателей – это «я» автора и что авторы высказывают вполне благонамеренные соображения и мысли. Фактически этот жанр по сути своей является мистификационным: ведь литературная мистификация – это длительное содержание читателей в заблуждении относительно авторства и/или сути художественного произведения.
Этим жанром пользовались Шекспир и Стерн, Пушкин и Булгаков, Джойс и Умберто Эко – и другие писатели. Для лучшего понимания сути жанра, посмотрим, как им воспользовался Пушкин в «Евгении Онегине», в котором он осваивал литературные приемы и возможности мениппеи. «Онегин» выбран мной по причине его широчайшей известности и знания читателями наизусть; поэтому все приводимые мною примеры будут предельно наглядны, и нам не придется дополнительно отвлекаться от основной темы нашей дискуссии..
В качестве литературного образца для «Онегина» Пушкин открыто использовал романы Лоуренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии», включив, таким образом, оба произведения в орбиту своей мистификации. Более того, в 16-м примечании к «Онегину» Пушкин указал и на генеалогию этой литературной формы: «Бедный Йорик! восклицание Гамлета над черепом шута (см. Шекспира и Стерна)». Впервые об этом я подробно писал в статье «Скромный автор наш», опубликованной в журнале «Литературная учеба» (2011, №2) и в книге А.Барков, В.Козаровецкий «Кто написал “Евгения Онегина”» (М., КАЗАРОВ; 2012, 2016; продается в «Озоне», в «Библиоглобусе», «Доме книги» на Н.Арбате и в др. магазинах); в Интернете этот материал доступен (в том числе – к скачиванию) в моей книге «Тайна Пушкина. “Диплом рогоносца” и другие мистификации» (2012).
Как и Стерн в двух своих романах, Пушкин сделал в «Онегине» повествователем не себя, но недвусмысленное указание, кто именно повествователь, дал только в одном месте да, к тому же, «спрятал» это указание в середину романа, в III главу: «Письмо Татьяны предо мною, Его я свято берегу…» Сказано от первого лица, без кавычек, то есть сказано повествователем; письмо Татьяна писала Онегину, отсюда следует, что повествователь в романе Евгений Онегин. А чтобы предупредить читательский соблазн считать, что «письмо могло попасть к Пушкину-повествователю от Онегина» («Онегин, добрый мой приятель»), Пушкин в восьмой главе дает «подсказку», что письмо – у Онегина: «Та, от которой он хранит Письмо, где сердце говорит». На основании этих строк Лотман и подтверждал: письмо Татьяны находится в архиве Онегина.
Удивительно, но ни Лотман, ни вся наша пушкинистика следующего шага (следовательно, Евгений Онегин – повествователь) так и не сделали, а сам Лотман, понимая, что в романе осталась некая никем не раскрытая тайна, заявил, что слишком много времени прошло и что «Евгений Онегин», скорее всего, уже не будет разгадан. С выходом книги А.Н.Баркова «Прогулки с Евгением Онегиным» (Тернопiль, 1998)  разгадку можно считать найденной; книга стоит в интернете, в свободном доступе, и те, кого заинтересует это отступление от темы дискуссии, могут ее найти по адресу: http://pushkin-onegin.narod.ru/onegin-1998.htm). Книга написана филологически, и, понимая, что такое изложение может стать трудно преодолимым барьером для большинства читателей, я, переиздавая «Прогулки» в издательстве АЛГОРИТМ (2014), сопроводил ее предисловием, примечаниями и послесловием, в котором изложил в более прозрачной и широкодоступной форме точку зрения Баркова.

2

Между тем, как только мы понимаем, что повествователь в романе Онегин, это сразу же  очень многое в нашем восприятии меняет. Стало быть, это Онегин произносит: «Онегин, добрый мой приятель…», рассказывая эту историю о себе в третьем лице и подталкивая читателя к ложному представлению, будто повествователь – Пушкин; это про себя он пишет: «Не мог он ямба от хорея, Как мы ни бились, отличить», а сам, скрывая свое «авторство», пишет стихами весь роман – ведь он повествователь, рассказчик на протяжении всего произведения. Мы, возможно, так и не догадались бы, что он так искусно скрывает это «авторство», выдавая себя за Пушкина, да Пушкин заставил его «проговориться».
Почему именно в этом месте («Письмо Татьяны предо мною…») Пушкин заставляет Онегина выдать себя? – Оцени, читатель, гениальность Пушкина как мистификатора: Онегин читает письмо Татьяны, вспоминает, переживает, забываетсяи проговаривается от первого лица: И мы в этом месте представляем, сопереживаем – и не обращаем внимания, что сказано от первого лица! Каков мистификатор!
Если Онегин повествователь, то он поэт – и поэт искусный (во всяком случае, он прекрасный версификатор). Правда, он откровенный циник и любитель изрекать банальности («Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей», «Врагов имеет в мире всяк, Но от друзей спаси нас, Боже»), он злоупотребляет архаизмами и галлицизмами, непомерно длинными отступлениями про ножки или про красоту ногтей, не может создать художественно законченные характеры или выстроить убедительную композицию и не в состоянии даже закончить свой роман, – но в целом вполне искусно подделывается под Пушкина. Но если он поэт, то на дуэли стреляются два поэта, и один поэт убивает другого поэта – а ведь это совсем другая дуэль и совсем другой роман!
Ленский в романе изображен придурком, но такое сатирическое изображение Ленского принадлежит «перу Онегина»; а кто же на самом деле Ленский? «И кудри черные до плеч» – это же молодой Баратынский! А в романе есть прямые выпады повествователя против Вяземского и Баратынского («Но я покамест не намерен Ни с ним бороться (с Вяземским – В.К.), ни с тобой, Певец финляндки молодой (с Баратынским – В.К.)» А про Баратынского, с переносом и на Дельвига, сказано: «Его стихи… полны любовной чепухи». То есть этот литератор Онегин на наших глазах пишет роман, направленный против Пушкина и его окружения, главами, по мере написания, приносит его к «издателю» Пушкину (конец Первой главы: «Иди же к невским берегам Новорожденное творенье…»), а тот главами его и публикует (весь роман издавался поглавно).
Пушкин в этой грандиозной мистификации сделал себя «издателем», которому и «принадлежит» Предисловие к Первой главе, с коим она была опубликована в феврале 1825 года (в беловике Предисловия были слова: «Звание издателя не позволяет нам хвалить, ни осуждать сего нового произведения. Мнения наши могут показаться пристрастными.» – Пушкин при публикации главы их исключил из опасения, что мистификация будет слишком быстро разгадана). В публикацию входило также пушкинское стихотворение «Разговор книгопродавца с поэтом», кончающееся словами: «П о э т: …Вот вам моя рукопись. (т.е. рукопись публикуемой Первой главы – В.К.). Условимся». Это пушкинское стихотворение было без названия, придуманного впоследствии пушкинистами, из его концовки следовало, что с «издателем» разговаривает тот самый поэт, который и является повествователем в романе; из этого стихотворного диалога виден характер этого поэта, мотивы его попытки написать «поэму песен в двадцать пять», которые (мотивы) дали основание «издателю» начать Предисловие словами «Вот начало большого стихотворения, которое, скорее всего, не будет окончено…» – словами, которые Пушкин никогда не произнес бы, имея в виду собственное произведение.
Из обоих полных прижизненных изданий романа и Предисловие, и «Разговор», в которых содержалось еще несколько подсказок о фигуре повествователя, Пушкин изъял, но в комментариях он дистанцируется от «автора-повествователя»: «Скромный автор наш перевел только половину славного стиха» (примечание 20 к строке с переводом общеизвестного стиха из Данте: «Оставь надежду навсегда»).
Начиная «Онегина», Пушкин уже знал, что читатели поэзии, особенно воспитанные на стихах поэтов романтической школы, то есть на стихах Пушкина и его литературного окружения, – воспринимают «я» в стихах только как «я» автора (такое восприятие стихов благополучно дожило до наших дней), и понял, что на этом можно построить грандиозную литературную мистификацию – а Пушкин был прирожденным и гениальным мистификатором: «Читатель, …верх земных утех Из-за угла смеяться надо всеми», – откровенно писал он в «Домике в Коломне». Предвкушая этот «верх земных утех», он сообщает в письме к П.В.Вяземскому 4 ноября 1823 года: «Пишу не роман, а роман в стихах дьявольская разница». Еще больше его желание устроить такую «дьявольскую» игру подкреплял тот факт, что мистификации Шекспира и Стерна в то время еще не были разгаданы, и Пушкин, верно прочитавший и «Гамлета», и романы Стерна, видел, что разгаданы они будут не скоро; таким образом, создавая свою мениппею, он, так же, как и они, «работал на вечность».
Ради такого честолюбия он готов был пожертвовать большой частью прижизненного признания и даже терпеть упреки в низкой художественности его произведений – а, начиная с «Евгения Онегина», практически все крупные произведения Пушкина («Борис Годунов», «Полтава», «Граф Нулин», «Медный всадник», «Повести Белкина» и др.) создавались в том же ключе, с передачей роли повествователя его антагонисту, профессиональному версификатору, но ущербному и в целом посредственному литератору.

3

Не понимая замысла Пушкина, читатели воспринимали эти пушкинские мениппеи в прямом прочтении, и, обманутые им, часто бывали разочарованы – хотя интуитивно и чувствовали пушкинскую гениальность. Напомню, что Первая глава романа друзьями Пушкина, первоначально не сообразившими, кто в романе повествователь, была встречена «в штыки»:
А.БЕСТУЖЕВ: «Дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов
В.КЮХЕЛЬБЕКЕР: «…Но неужели это поэзия?»
Н.РАЕВСКИЙ: «Я читал… в присутствии гостей вашего «Онегина»; они от него в восторге. Но сам я раскритиковал его, хотя и оставил свои замечания при себе».
К.РЫЛЕЕВ (из совместного письма Бестужева и Рылеева к Пушкину): «Но Онегин, сужу по первой песне, ниже и Бахчисарайского фонтана, и Кавказского пленника».
Отвечая Бестужеву на его письмо, Пушкин писал: «Твое письмо очень умно, но все-таки ты не прав, все-таки ты смотришь на Онегина не с той точки».
Пушкину пришлось объяснять друзьям, как устроен роман, с какой «точки» надо на него смотреть и зачем он все это проделал. Это видно по их дружному молчанию по поводу «Евгения Онегина» в дальнейшем, поскольку  раскрывать пушкинскую мистификацию они были не вправе, тем самым участвуя в ней, и откровенно писали о романе только в частной переписке:
Е.БАРАТЫНСКИЙ: «Евгений Онегин» – произведение «почти все ученическое, потому что все подражательно… Форма принадлежит Байрону, тон – тоже… Характеры его бедны. Онегин развит неглубоко. Татьяна не имеет особенности, Ленский ничтожен».
П.ВЯЗЕМСКИЙ: «Евгений Онегин” хорош Пушкиным, но в качестве художественного произведения слабо».
По этим отзывам Баратынского и Вяземского видно, что они разобрались в романе и могут справедливо судить о нем.
В последние годы его жизни русская литературная критика нередко сходилась в том, что Пушкин исписался. Друзья хотя и смирились, но таким положением были недовольны, поскольку на упреки литературной критики в низкой художественности пушкинских произведений им возразить было невозможно: ведь роман, «написанный Онегиным», и в самом деле был ущербным. Апофеозом «разоблачительной» критики в адрес Пушкина и стала впоследствии статья Д.И.Писарева «Евгений Онегин» (1868), где он разгромил роман, не оставив от него камня на камне. Писарев был уверен, что он разбирает роман Пушкина, и не понимал, что громит роман, «написанный Евгением Онегиным», тем самым подтверждая замысел Пушкина. Сегодня статья Писарева (http://az.lib.ru/p/pisarew_d/text_0310.shtml) становится одним из самых сильных аргументов в поддержку изложенных здесь взглядов А.Н.Баркова.
Для пытливого читателя, кроме скобки в примечании 16 (См. Шекспира и Стерна) и издевки «Скромный автор наш…» в примечании 20, Пушкин оставил и другие подсказки: например, с обложек отдельных изданий всех глав и двух прижизненных изданий романа свое имя он снял, везде оставив только: ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН. В 1831 году друг Пушкина П.В.Нащокин пишет ему из Москвы: «…Между прочих был приезжий из провинции, который сказывал, что твои стихи не в моде, — а читают нового поэта, и кого бы ты думал, опять задача, — его зовут — Евгений Онегин». Не правда ли, забавно?
Таким образом, Пушкину в «Онегине» «принадлежат» обложка, титул, оборот титула, общий прозаический эпиграф и комментарии, а весь остальной текст (включая стихотворное Посвящение) – «Роман в стихах» (очередная пушкинская двусмысленность и одновременно подсказка) – «написан» повествователем Онегиным.
Предвижу вопрос: как же так, ведь в романе есть места, явно написанные от лица Пушкина? Например, «Москва, как много в этом звуке…»?
Нет, дорогой читатель, и эти слова в романе, так же как и слова «Онегин, добрый мой приятель…», произнесены повествователем. А почему, собственно, повествователь, хоть он и подлец и хладнокровно убивает друга на дуэли, не может быть патриотом? Этот литературный враг Пушкина, Евгений Онегин, – человек непростой и написан не одними черными красками. Он, например, воевал – и, судя по всему, воевал храбро: «И разлюбил он, наконец, И брань, и саблю, и свинец…»
– Но неужели, – спросит читатель, – «Онегин» был написан только ради забавы?
Конечно, не только. Забава была «побочным продуктом» основного замысла книги, целью которой было участие в литературной борьбе – борьбе и в идеологическом, и в личном плане. Мы уже видим в книге два плана: первый – общепринятый в нашем понимании сюжет, на который снимают фильмы и ставят спектакли и который тщательно изучают в лицеях и школах, колледжах и университетах, и второй план, который проявляется при понимании, что в романе повествователь – литературный враг Пушкина. Но в романе есть и третий план: этот литературный враг Пушкина был и его личным врагом, и борьба с ним в неменьшей степени вынуждала Пушкина пойти на то, чтобы в ее костер бросить свое лучшее произведение. И если адрес этого врага для большинства читателей был скрыт и о нем знали только друзья Пушкина, а догадаться об адресате могли лишь литераторы, участвовавшие в литературной борьбе или следившие за нею, то самому врагу все опознавательные знаки, расставленные Пушкиным в каждой главе на протяжении всего романа, были очевидны.
Так кто же был этим врагом Пушкина?..
Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments