vkozarov (vkozarov) wrote,
vkozarov
vkozarov

Category:

12 СТУЛЬЕВ ОТ МИХАИЛА БУЛГАКОВА

ВЛАДИМИР КОЗАРОВЕЦКИЙ
КТО НАПИСАЛ «12 СТУЛЬЕВ» – 8

Кто же был этим врагом Пушкина? Ответом на этот вопрос может служить пушкинское указание в виде примечания 20 к цитате из Данте («Скромный автор наш перевел только половину славного стиха»): в то время Данте в России переводил только один человек – широко известный тогда поэт и драматург Павел Катенин. Это не единственная из подсказок Пушкина, выводящая нас в третий план «Евгения Онегина» – в саму жизнь: мы вернемся к ним чуть позже, а пока – несколько слов об этом человеке.


О КОМ БЫЛ НАПИСАН «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»

1

Катенин до сих пор считается едва ли не лучшим другом Пушкина, в то время как он был его смертельным врагом и Пушкина ненавидел. Степень его ненависти к другу  можно оценить по тому факту, что незадолго до пушкинского отъезда на Юг он распустил про Пушкина сплетню, будто того доставили в жандармское отделение и высекли розгами, а вослед этой сплетне пустил вторую – о том, что автором первой сплетни был Федор Толстой-Американец. Толстой был дуэлянтом и убил на дуэлях 11 человек; расчет был в том, что Пушкин сгоряча вызовет Толстого на дуэль, а тот Пушкина убьет – и план сплетника удался бы, если бы Пушкин не уехал в ссылку.

Пушкин и Толстой издалека обменялись откровенно оскорбительными эпиграммами, после которых дуэль стала неизбежной, и, даже уже зная, кто был автором сплетен, первым, к кому направился Пушкин, появившись после ссылки, в сентябре 1826 года в Москве, был Толстой-Американец. Толстого в тот момент в Москве не было, а впоследствии С.Соболевский примирил их. В 1829 году, сватаясь к Наталье Гончаровой, Пушкин, показывая Катенину, что его подлый план разгадан, демонстративно пригласил быть сватом Толстого-Американца.

Катенин был человеком противоречивым. Старше Пушкина на 6 с половиной лет, он участвовал в Отечественной войне, храбро воевал и дослужился до полковника, а ушел в отставку из-за столкновения с великим князем, курировавшим его гвардейский полк. Осматривая полк, великий князь остановился напротив солдата, у которого на рукаве была заплатка, и, обращаясь к Катенину, сказал:

– Дырка!
– Нет, это заплатка, Ваше сиятельство! – ответил Катенин.
– Нет, дырка!
– Нет, заплатка!
– Нет, дырка!
– Нет, заплатка!

Князь в ярости повернулся и ушел, а Катенин вынужден был подать в отставку.

Он был патриотом, ненавидел Александра I и даже вынашивал план убить его; его перевод французского революционного гимна А.-С.Буа («Отечество наше страдает») стал гимном декабристов, а на Сенатскую площадь он не попал только из-за того, что за скандал в театре (он и его сторонники освистали актрису, которой покровительствовал военный генерал-губернатор С.-Петербурга М.А.Милорадович) в 1822 году был выслан из столицы в свое имение (его так и называли – «декабристом без декабря»). В своем имении он к крестьянам относился, как и к своим солдатам, доброжелательно. Он был умелым версификатором, но был умозрителен и из-за этого не мог художественно выстраивать композиции своих произведений. Эта черта творчества Катенина, несмотря ни на какие версификационные достоинства его стихов, в совокупности с пристрастием к архаизмам и галлицизмам, неизбежно делала его произведения посредственными.

Катенин был литературным врагом Пушкина, архаистом и одним из ведущих литераторов «Беседы любителей русского слова», с которыми боролся «Арзамас», а впоследствии, после распада этих кружков, – все пушкинское окружение, и в этом качестве удостоился нескольких пушкинских эпиграмм. Познакомившись с Катениным в театре, приятельствуя с ним и одновременно принимая участие в этой литературной борьбе, Пушкин еще не знал о некоторых чертах катенинского характера – таких, как завистливость, злопамятность и мстительность. Ф.Вигель в своих «Записках» вспоминал о Катенине:

«Видал я людей, самолюбивых до безумия, но подобного ему не встречал. У него было самое странное авторское самолюбие: мне случалось от него самого слышать, что он охотнее простит такому человеку, который назовет его мерзавцем, плутом, нежели тому, который хотя бы по заочности назвал его плохим писателем; за это готов он вступиться с оружием в руках. Если б он стал лучше прислушиваться, то ему пришлось бы драться с целым светом».

2

Немудрено, что при таком самомнении пушкинские эпиграммы вызвали у Катенина непомерную злобу; «последней каплей» стали строки в «Руслане и Людмиле», где содержался язвительный намек на архаистов, неспособных создать романтическую балладу (а имя «Людмила» неизбежно ассоциировалось с Жуковским и этим жанром). Пушкин изобразил старика-карлу импотентом (впоследствии, во втором издании   поэмы 1828 г., вместе с двумя другими описаниями эротических сцен, Пушкин эти строки удалил, чтобы лишить Катенина возможности использовать их как повод для личного ответа в литературной борьбе):

О страшный вид! Волшебник хилый
Ласкает сморщенной рукой
Младые прелести Людмилы;
К ее пленительным устам
Прильнув увядшими устами,
Он, вопреки своим годам,
Уж мыслит хладными трудами
Сорвать сей нежный , тайный цвет,
Хранимый Лелем для другого;
Уже… но бремя поздних лет
Тягчит бесстыдника седого –
Стоная дряхлый чародей,
В бессильной дерзости своей,
Пред сонной девой упадает;
В нем сердце ноет, плачет он…

Катенин – ему в момент публикации поэмы было 27 лет, и он был отнюдь не стариком – сделал вид, что принимает этот полемический выпад против архаистов на свой физиологический счет и в литературной борьбе с Пушкиным в дальнейшем изображает поэта кастратом и сплетником.

Незадолго до отъезда на Юг Пушкин пишет П.Вяземскому:

«Я читал моему преображенскому приятелю (Катенину – В.К.) несколько строк, тобою мне написанных в письме к Тургеневу... – он кажется боится твоей сатирической палицы; твои первые четыре стиха на счет его в послании к Дмитриеву – прекрасны; остальные, нужные для пояснения личности, слабы и холодны – и, дружба в сторону, Катенин стоит чего-нибудь получше и позлее. Он опоздал родиться – и, своим характером и образом мыслей, весь принадлежит 18 столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии».

Пушкин уезжает, выходит в свет «Руслан и Людмила», Катенин публикует на нее скандальную критику и пишет пьесу «Сплетни», в которой в образе сплетника Зельского выводит Пушкина и которая имела успех – шла с аншлагами. В переписке он дает понять, что Зельский адресован Пушкину, одновременно изображая дружбу, что лишает Пушкина возможности ответить эпиграммой.

«…Дружба – не италианский глагол piombare, ты ее также хорошо не понимаешь, – отвечает Пушкин, еще не догадавшийся, что подлым сплетником и был сам Катенин. – Ума не приложу, как ты мог взять на свой счет стих:

И сплетней разбирать игривую затею.

Это простительно всякому другому, а не тебе. Разве ты не знаешь несчастных сплетней, коих я был жертвою, и не твоей ли дружбе (по крайней мере так понимал я тебя) обязан я первым известием об них? (Выделено мной. – В.К.) Я не читал твоей комедии, никто об ней мне не писал; не знаю, задел ли меня Зельский. Может быть да, вероятнее – нет».

Догадавшись, что автором злобной сплетни был Катенин, и видя, что тот повел необъявленную личную войну, одновременно обращаясь к Пушкину как к «милому и любезному», Пушкин вынужден поддерживать этот тон «дружеской» переписки. Он ищет способ ответа Катенину в художественной форме и находит ее в романах Стерна. Имя Евгения, лживого «друга» и, по сути, литературного убийцы Йорика (Йорик – альтер эго самого Стерна), становится именем главного героя пушкинского романа.  Как Евгений Стерна, который выдает себя за Йорика, не в состоянии дописать свой роман («Сентиментальное путешествие»), так и Евгений Онегин, выдающий себя за Пушкина, не в состоянии закончить пишущийся им роман; как Стерн публиковал свой роман частями, по 2 части в год, так и Пушкин, несмотря на то, что к моменту публикации Первой главы уже были закончены первые 3 главы, публикует «Онегина» поглавно, по одной в год, используя такую публикацию для оперативной борьбы с Катениным и архаистами, – и т.п.

3

Свое отношение к поведению Катенина Пушкин оформил в стихотворении «Коварность» (1824), а «Онегина» насытил метками его биографии, сделав третий план романа очевидным прежде всего для самого Катенина. Катенин храбро воевал – и Онегин говорит про себя: «Но разлюбил он наконец И брань, и саблю, и свинец»; как и Катенин в своей деревне крестьянам, «ярем он (Онегин – В.К.) барщины старинной Оброком легким заменил»; как и Катенин, Онегин путешествовал по России (прервав это путешествие, он и едет к умирающему дяде) и побывал за границей, в Италии и в Африке,   – и т.п.

Желающим предположить, что это всего лишь случайные совпадения, замечу, что у Пушкина в «Онегине» нет ничего случайного и все продумано, до мелочей и до каждого слова. Когда он пишет в примечании 13: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю», то и это сказано намеренно. Мы знаем, что Онегин ехал в деревню к дяде летом: «Так думал молодой повеса, Летя в пыли на потовых». А летом какого года? На этот вопрос ответ дают строки о том, что Онегин обнаружил у дяди в шкафу: «…И календарь осьмого года; Старик, имея много дел, В иные книги не глядел». То есть, как это впервые показал Барков, Онегин приехал в деревню летом 1808 года.

Календарь был настольной книгой помещика, по нему справлялись, когда сеять и сажать, о датах Пасхи и Пятидесятницы, о том, на какую ближайшую субботу перенесут именины соседи (чтобы можно было полакомиться скоромным и опохмелиться на другой день) – и т.п. Первоначально Пушкин «закольцевал» это «сообщение о дате» стихами в конце 2 главы:
  


…Мой недочитанный рассказ,
Служанкой изгнан из уборной,
В передней кончит век позорный,
Как прошлогодний календарь
Или затасканный букварь.


Как показал Барков, из этих стихов следует, что речь идет именно о ежегодном календаре, так необходимом в помещичьем быту, и что календарь в шкафу у дяди – не прошлогодний, а «нынешний», и его упоминание фиксирует дату приезда Онегина в деревню. Но такая подсказка ставила мистификацию на грань разгадки, и Пушкин стихи о «прошлогоднем календаре» из окончательного текста убрал. Между тем эта дата весьма существенна, поскольку определяет время событий в романе и снимает любые подозрения о наличии в нем «анахронизмов», в которых уличала поэта пушкинистика, определившая время появления Онегина в деревне как 1819 год (в этом случае Онегин не мог видеть Макарьевской ярмарки, сгоревшей в 1816 году, не мог слышать звуков рожкового оркестра, поскольку последний такой оркестр просуществовал до 1812 года, – и др. «анахронизмы»).Ну, а как быть с «календарным» указанием: «Снег выпал только в январе На третье в ночь»? В попытках найти соответствие с календарем пушкинисты его (соответствие) не обнаружили, поскольку не там искали; эти строчки начала пятой главы, написанные в Михайловском, – еще одна подсказка о третьем плане романа: осмелюсь предположить, что указание на столь позднюю зиму надо было искать не в петербургских «Ведомостях», и не в архивах Псковской области, а в старых газетах Костромской губернии, в которой находилась деревня Шаёво – имение Катенина. Предлагаю проверить  мое предположение: если я окажусь прав, это станет одним из сильнейших доказательств правоты Баркова.

4

Такие скрытые «подсказки» были адресованы прежде всего самому Катенину, которому Пушкин устроил долгую публичную и личную казнь на протяжении 8 лет публикации романа. Но и это далеко не все, что Пушкин придумал и осуществил в этой грандиозной мистификации. Он привлек к участию в ней и Баратынского, для чего торопил его с написанием поэмы «Бал», а при ее публикации устроил акцию, которая должна была подчеркнуть дружескую связь поэтов, заставить внимательных читателей сообразить, что антиБаратынская направленность романа исходит не от Пушкина, и привести их к переосмыслению фигуры повествователя. Пушкин почти на год придержал готовый тираж своего «Графа Нулина», дождался изготовления тиража «Бала», затем организовал поступление в продажу половины тиража обеих поэм под одной обложкой, и только после продажи конволюта в магазины были отданы вторые части тиражей поэм.

Барков показал, что Пушкин устроил в романе и в жизни «игру в салочки»: Онегин в романе делает выпад по поводу Баратынского, Баратынский отвечает Онегину стихотворением или пародирующей Онегина строфой в своей поэме, в следующей главе романа Онегин отвечает строфой-пародией на Баратынского, Баратынский реагирует, в очередной раз пародируя Онегина. Дискуссия (в начале прошлого века) по поводу антиБаратынской направленности «Евгения Онегина», в которой принимали участие М.Гершензон и В.Розанов, сегодня, вслед за статьей Писарева, становится еще одним подтверждением пушкинской мистификации.

Стало быть, основная тема «Евгения Онегина» – литературная, тема борьбы таланта и посредственности? Но так ли уж важна такая тема для нас, для большинства читателей, для нашего времени? На этот вопрос можно ответить словами Бальзака: «Страшную, непрестанную борьбу ведет посредственность с теми, кто ее превосходит». Гениальность Пушкина проявилась и в том, что он увидел важность этой проблемы именно для нашей, для русской жизни. Зависть, являющаяся первопричиной ненависти, которую испытывает посредственность к таланту (Каин, за что ты убил брата Авеля? – Из зависти, Господи…), на русской почве могла расцвести (и, как мы видели и видим, расцвела пышным цветом) – и Пушкин понял это уже тогда. И не пожалел сил, времени и сюжетов, чтобы это явление раскрыть во всей его неприглядности не только в характере Евгения Онегина, но и обнажить его во всех нюансах в десятке произведений, примыкающих к роману. Потому-то и является вершиной этой «пирамиды», венцом этого пушкинского «метасюжета» его «маленькая трагедия» «Моцарт и Сальери», о которой один из самых проницательных пушкинистов Михаил Гершензон сказал: «В Сальери решительно есть черты Катенина».

Только при взгляде на «Онегина» с этой, пушкинской «точки» получают ответы и другие вопросы, над которыми в течение почти 200 лет мучительно ломали головы пушкинисты, вынужденные для объяснения «странностей» пушкинского романа выстраивать хитроумные филологические теории. Только с этой «точки» увиденный образ посредственного и завистливо-мстительного писателя, в своей беспредельной  ненависти идущего на убийство друга, становится в ряд лучших созданий мировой литературы. И только с этой «точки» становится очевидной главная мысль книги: посредственность – убийца таланта:

5

Булгаков, искусству мениппеи учившийся у Пушкина, не случайно обронил (в письме к П.С.Попову): «Пушкин это не стихи». Как и Пушкин, он во всех своих крупных произведениях роль повествователя отдавал на исполнение действующему персонажу или, как, например, Пушкин в «Полтаве», некому повествователю, лицу за кадром. «12 стульев» бесспорно написаны Булгаковым, но повествователь в романе не он: он и не мог написать эти советские романы от своего лица.

«Мне кажется,  пора бы пересмотреть  и  традиционную  точку зрения на романы Ильфа и Петрова, – писал математик и известный правозащитник И.Шафаревич. – Это отнюдь не забавное высмеивание пошлости эпохи нэпа.  В мягкой,  но четкой форме  в  них развивается концепция, составляющая, на мой взгляд, их основное содержание.  Действие их как бы протекает среди обломков старой русской жизни, в романах фигурируют дворяне, священники, интеллигенты – все они изображены как какие-то нелепые,  нечистоплотные животные,  вызывающие брезгливость и отвращение. Им даже не приписывается каких-то черт,  за которые можно было бы  осудить человека.  На  них  вместо этого ставится штамп,  имеющий целью именно уменьшить,  если не уничтожить,  чувство общности с ними как  с людьми,  оттолкнуть от них чисто физиологически:  одного изображают голым,  с толстым отвисшим животом,  покрытым рыжими волосами;  про другого рассказывается, что его секут за то, что он не гасит свет в уборной...  Такие существа не вызывают сострадания, истребление их – нечто вроде веселой охоты, где дышится полной грудью, лицо горит и ничто не омрачает удовольствия».

В этой идеологической оценке внешнего плана романа Шафаревич безусловно прав – хотя булгаковская мистификация обманула и его. Такую, в общем, справедливую оценку не отменяют и даже не смягчают антисоветские фразы, которые звучат в этих двух романах из уст отрицательных персонажей: несмотря на их наличие, романы в прямом прочтении продолжают оставаться по духу советскими. И их «автор»-повествователь, фактически глумящийся над исчезающим классом «дворян, священников, интеллигентов», пишущий на них грандиозный советский фельетон, не может не вызывать отвращения. Одиночный фельетон, высмеивающий одиночный же характер или одну, определенную черту, – еще не роняет достоинства пишущего, но когда на протяжении двух огромных романов мы не видим в этих людях ничего заслуживающего сочувствия и уважения, мы понимаем, что главным предметом сатиры в этих романах и является эта отталкивающая фигура писателя-повествователя. И радость, с какой Ильф и Петров поставили на этот роман свои имена, без колебаний совместив их с образом этого повествователя, не менее отвратительна, ибо «12 стульев» – сатира, в конечном счете, на них самих.

С этой «точки» и следует читать нашу полемику.
Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 13 comments