vkozarov (vkozarov) wrote,
vkozarov
vkozarov

ВЛАДИМИР КОЗАРОВЕЦКИЙ: КТО НАПИСАЛ "КОНЬКА-ГОРБУНКА" – 1

МОГ ЛИ ЕРШОВ НАПИСАТЬ «КОНЬКА-ГОРБУНКА» 1

                                            Литературная мистификация – это содержание читателей в длительном
заблуждении относительно авторства и/или содержания художественного произведения.
Из теории литературных мистификаций

Когда двое говорят одно и то же, это далеко не одно и то же.
                                   Наполеон Бонапарт
1

Весной 1834 года друг и издатель Пушкина, профессор словесности Петербургского университета П.А.Плетнёв приходит на занятия, но, вместо очередной лекции, читает своим студентам 3-го курса только что опубликованную в журнале «Библиотека для чтения», издававшемся А.Ф.Смирдиным, первую часть сказки «Конёк-горбунок» и называет её автором присутствующего здесь же их товарища, Петра Ершова.  Студенты поражены тем, что ничем не примечательный Ершов, о стихотворном таланте которого они и не подозревали, написал блистательную сказку в стихах. Разрешение в печать подписано цензором А.В.Никитенко, тоже профессором Петербургского университета, читавшим теорию литературы; публикации было предпослано анонимное предисловие, в котором автор сказки был отнесён к самым талантливым русским поэтам:

«Библиотека для чтения считает долгом встретить с должными почестями и принять на своих страницах такой превосходный поэтический опыт, как «Конёк-Горбунок» г. Ершова, юного сибиряка, который ещё довершает своё образование в здешнем университете: читатели и сами оценят его достоинства – удивительную мягкость и ловкость стиха, точность и силу языка, любезную простоту, весёлость и обилие удачных картин, между коими заранее поименуем одну – описание конного рынка, – картину, достойную стоять наряду с лучшими местами Русской лёгкой поэзии».

Публикация заканчивалась первыми 10 строчками второй части сказки (строкой «Сказка чередом пойдёт…») в сопровождении ещё одного отзыва:

«Но сказка пойдёт чередом в другом месте: мы должны здесь остановиться. Приведённая нами первая часть творения г. Ершова достаточно оправдывает похвалу, которую поместили мы в её начале, и может внушить всякому желание прочесть его до конца, подать надежду на истинное наслаждение и обрадовать появлением такого дарования. Полная поэма г. Ершова состоит из трёх таких же частей, и в непродолжительном времени выйдет в свет особою книгою».

И действительно, 1 октября «Библиотека для чтения» в анонсе о новых изданиях сообщила о выходе книги, ещё раз похвалив автора:

«Читатели наши, верно, не забыли удовольствия, доставленного им первой частью поэмы, напечатанной в «Библиотеке для чтения», – писал анонимный рецензент, – теперь они могут утроить это удовольствие: все три части её вышли из печати особой книжкой. Дело идёт о поощрении юного и прелестного таланта вниманием к первому залогу будущих его успехов: русской публике не нужно говорить более».

Все три журнальных отзыва написаны в едином стилистическом ключе, в них видна одна рука; вместе с тем литературоведы пришли к согласному мнению: предисловие было написано самим О.И.Сенковским, редактором «Библиотеки» арабистом и тоже профессором Петербургского университета. Никто никогда не оспаривал и оценки, выставленной им автору сказки, которая имела громкий успех. Между тем Белинский, который скептически отнесся к первым сказкам Пушкина и в конце 1834 года в газете «Молва» заявил, что, «…судя по его сказкам мы должны оплакивать горькую, невозвратную потерю» (это был отзыв – ни много ни мало! – на «Сказку о царе Салтане», изданную в 1832 году, и «Сказку о мёртвой царевне», опубликованную в 1834-м, в февральском номере «Библиотеки для чтения»), – Белинский в 1835 году писал о «знаменитостях, выдуманных и сочиненных наскоро самою “Библиотекою”…»: «А чем ниже Пушкина и Жуковского… Ершов Следует отдать должное проницательности критика – хотя в тот момент никто не поинтересовался, что стоит за его словами «выдуманных и сочинённых наскоро».

Ершов становится признанным литератором, его стихи публикуются – главным образом в «Библиотеке для чтения». Судя по всему, он неоднократно встречался с Пушкиным, который «пересмотрел» всю сказку и даже высказывал намерение поучаствовать «в издании этой сказки с картинками и выпустить её в свет по возможно дешёвой цене, в огромном количестве экземпляров для распространения в России». По окончании университета, летом 1836 года Ершов уезжает на родину, в Сибирь, – в Тобольск, где, по протекции Сенковского, был принят преподавателем в местную гимназию (несмотря на то, что иностранных языков не знал). В 1837 году Жуковский, сопровождавший наследника, будущего императора Александра II, в Тобольске представил ему Ершова и вслух произнёс: «Я не понимаю, как этот человек очутился в Сибири».

Уже после смерти Пушкина, в 1840-м и в 1843-м годах сказка дважды переиздаётся в Москве издателем Шамовым, по тексту первого издания, с ведома, но без участия Ершова, а вскоре после 3-го издания она была запрещена. После смерти Николая I (1855) запрет на издание сказки снят. В 1856 году выходит четвёртое, исправленное и дополненное издание, в 1861-м – пятое, с новыми, дополнительными исправлениями; в этой редакции 1861 года сказка издается и впредь, вплоть до наших дней. Почти все исправления и дополнения заметно ухудшают текст сказки, но об этом речь впереди. Ершов умер в 1869 году.

Мало кому известно (а я думаю, что, кроме профессиональных филологов, сегодня никто этого и не знает), что Ершов «написал» сказку, когда ему было 18 лет, и что до этого стихов не писал (если только не баловался стишками, как и многие другие студенты). В самом деле, Ершов родился 15 февраля 1815 года; Никитенко подписал цензурное разрешение на выпуск журнала с первой частью сказки  31 марта 1834 года, то есть вся сказка уже была к этому времени написана, что подтверждается и двойным похвальным отзывом Сенковского, и его предуведомлением, что сказка в ближайшее время будет издана в полном составе. Между тем сказка большая, в ней более 2300 строк – примерно столько же, сколько во всех остальных пушкинских сказках, вместе взятых. Стало быть, эта гениальная сказка – а она гениальна, если её текст очистить от поздних исправлений и вставок (то есть если говорить о первопечатной редакции 1834 года), – была «создана» 18-летним Ершовым – причём при обстоятельствах, отнюдь не способствовавших её написанию.

Летом 1833 года у Ершова неожиданно умер отец, он с матерью остаётся почти без средств к существованию, и непонятно было, сможет ли он окончить университет. Либо он создал «Конька-горбунка» не позже первой половины 1833 года, либо он – в любом случае в 18 лет – действительно проявил невероятное самообладание, гениальные версификаторские способности и, преодолев отчаянье и безнадёжность ситуации, написал эту остроумную и весёлую сказку осенью и тут же отправил её в печать.

Ничего подобного в характере Ершова не наблюдалось. Из воспоминаний одного из его ближайших университетских друзей А.К.Ярославцова видно, что Ершов был ничем не примечательным, мечтательным и незаметным юношей, не обладал сколько-нибудь сильным или хоть в чем-нибудь выдающимся характером. Предположим, что в тот момент произошло некое перерождение: был юношей – стал мужчиной. Однако вся дальнейшая жизнь Ершова – и это хорошо видно по его переписке с Ярославцовым – свидетельствует, что он так и остался прекраснодушным мечтателем, быстро сдававшимся при возникновении препятствующих ему обстоятельств, без проблесков чувства юмора и в жизни, и в его произведениях, а основная черта его характера, в которой он многократно признавался в переписке, – лень. Это «перерождение» характера проявилось лишь в одном поступке – в «скоростном» написании гениальной сказки.

Если же учесть ещё и мощный политический подтекст «Конька-Горбунка» (об этом мы будем говорить в дальнейшем подробнее), такое несоответствие возраста, характера – и поступка – 18-летнего студента разумному объяснению не поддаётся; кроме того, обнаруживается большое количество противоречий, также необъяснимых с точки зрения авторства Ершова:

2

1) Прежде всего об остроумии. Вряд ли нужно доказывать, что эта черта – врожденная: либо этот дар у человека есть, либо его нет. Все написанное Ершовым этой черты лишено – все, кроме «Конька-горбунка»: автор «Конька-Горбунка» бесспорно остроумен. Ершов же не был ни шутником, ни остроумцем ни в жизни, ни в литературе, и если признать его автором сказки, то придется признать и то, что он в 18 лет вдруг научился искрометно шутить (друзья-студенты ничего подобного за ним не наблюдали ни до, ни после момента публикации сказки), а в 19 – столь же мгновенно разучился. Если первое еще возможно допустить хотя бы теоретически, то уж второе не назовешь иначе, чем клиническим случаем.

2) В истории русской (да, пожалуй, и мировой) литературы такой ранней и абсолютной гениальности, без многолетней предварительной подготовки, не бывало. Если Лермонтовым, самым ранним нашим гением, в 18 лет и был уже создан знаменитый «Парус», его первые стихотворные опыты даже в собраниях сочинений приводятся с 14 лет; Пушкин же, занимавшийся стихосложением с детства, таких мастерских стихов, какие имеют место в «Коньке-Горбунке», в 18 лет ещё не писал. Между тем лишь одно стихотворение Ершова датировано 1833 годом да под несколькими стоит условная дата «начало 1830-х годов», а если и в ранних стихах Пушкина и Лермонтова очевидно присутствуют черты большого таланта, то в первых стихах Ершова нет ни проблеска, ни малейшего намёка на талант.

Стихотворная свобода, с какой написан «Конёк-горбунок», остроумие и политическая мудрость, сделавшие эту сказку высокой литературой, делают честь и позднему, зрелому Пушкину. В то же время, если продолжать настаивать на авторстве Ершова, то придётся признать, что 18-летний Ершов был «гениальней» 18-летнего Пушкина. – Возможно ли это?

3) Искусство поэтической речи, стихотворное мастерство, вкус, чуткость к слову, позволяющая угадывать словарь, который не уйдёт из языка, останется в нём, – всё это вырабатывается годами практики, труда и размышлений. Но жанр литературной стихотворной сказки – вообще один из самых трудных. Обычно поэты к нему обращаются в зрелом возрасте, набравшись поэтического опыта и жизненной мудрости и овладев версификационным мастерством свободно укладывать в стихи без какой либо деформации народные речения и обороты. Пушкин ведь не случайно свою первую сказку, «О царе Салтане», написал в 32 года; наглядный современный пример – сказка Леонида Филатова «О Федоте-стрельце», написанная в 40 лет, хотя он с юности писал стихи и пародии. Написав в 18 лет эту блистательную, мудрую, поистине лучшую русскую стихотворную сказку, Ершов проявил бы не просто гениальность, но сверхгениальность.

Эта мудрость 18-летнего Ершова взялась ниоткуда, чего просто не может быть никогда.

4) Не существует никаких документальных подтверждений, что Ершов вообще сколько-нибудь всерьёз писал стихи до того, как был опубликован «Горбунок»: ведь и ближайшие друзья Ершова ни звука не проронили о его каких бы то ни было стихотворных опытах до момента появления сказки; зато имеется документальное подтверждение прямо противоположного характера:

«В 1834 году бывший профессором на кафедре русской словесности П.А.Плетнев прочёл на лекции первую часть написанной студентом Ершовым сказки “Конёк-горбунок”,вспоминал впоследствии А.К.Ярославцов, с которым Ершов был дружен и переписывался всю жизнь, – мы были заинтересованы, обрадованы неожиданным явлением…» «Петр Павлович Ершов, автор народной сказки “Конек-горбунок”»; СПб., 1872)

Мы Ярославцова прекрасно понимаем: ведь мы и сегодня как нельзя более «заинтересованы» этим «неожиданным явлением»! Ещё бы: представьте, что вам вслух читают «Конька-горбунка» и сообщают, что сказку написал ваш товарищ, от которого вы не слышали ни одной стихотворной строчки! Вы бы не удивились? И возможно ли было написать такую большую сказку в абсолютной тайне, не прочитав никому из нее и двух строк, не поделившись с кем-нибудь радостью удачи даже в лучших ее местах? Полагаю, в трудах по психологии творчества не найдется подобных примеров.
Друзьям Ершова было известно, что он и не собирался быть литератором, все его помыслы и мечты были только о том, чтобы заняться исследованиями Сибири вместе с его ближайшим другом, К.Тимковским.

Для всех, кто знал Ершова, сказка явилась полной неожиданностью именно в силу несоответствия между представлениями студентов об облике и характере Ершова, его интересах – и уровнем текста «Конька-горбунка», обнаружившимся стихотворным талантом.

5) Талант, даже при наличии способностей к слову, к стихотворству, не может осуществиться при отсутствии соответствующей среды. Без общения, без духовной поддержки талант не формируется, не созревает, как зерно, даже брошенное в плодородную почву, без благотворного дождя не дает всходов. Вспомним, какое окружение было с детства у Пушкина, какая мощная духовная среда была у него не только к 18 годам, но и в детстве или в лицее. Ничего подобного не было у Ершова до публикации сказки: два-три приятеля-студента, не помышлявших о литературе, – и все. Откуда бы взяться развитию таланта, даже если бы и в самом деле у него были хоть какие-то способности к слову?

Полное отсутствие серьезной духовной среды, в которой мог бы сформироваться талант Ершова, если считать его автором «Конька-горбунка», также необъяснимо.

6) Однако же допустим, что все невероятное случилось, что Ершова и впрямь осенило этой гениальной сказкой, и он в одночасье стал мастером. Куда же потом делся талант? Кто знает хоть одну строку из всего написанного и опубликованного Ершовым после сказки? Ярославцов писал: «В жизни Ершова особенно поразительным представляется, что он только выступил на поле литературное, выступил блистательно – и исчез».

Это исчезновение таланта ещё чудеснее, чем его появление, «это диво – так уж диво», такого не бывало и в мировой литературе. Я в своих статьях уже приводил пример с Артюром Рембо, талант которого вспыхнул в 17 лет, а потом исчез, как будто его и не было, – так там как раз имела место гениальная литературная мистификация Поля Верлена, о которой существует литература на французском. «Поэт Рембо» появился, когда встретились Верлен и Рембо, но исчез, как только они расстались.

Вне литературной мистификации исчезновение таланта у Ершова объяснить невозможно.

3

Мне могут заметить: бывают гении – авторы одного произведения. И даже приведут в пример «Горе от ума» Грибоедова, как это уже делали в прессе и по TV наши филологи. Но Грибоедов писал пьесу 3 года, закончил ее в 1825 году, когда ему было 29 лет (по другим данным – 30), а до нее написал несколько пьес, в соавторстве и переводных. Уже в первой пьесе – одноактной комедии 1815 г. «Молодые супруги» (вольное переложение комедии французского драматурга Крезе де Лессера «Семейная тайна»; трехактная пьеса переделана в одноактную, изменен сюжет и внесены другие изменения) – видны приметы таланта, и даже не столько в построении пьесы (сюжетоплетение хотя и требует навыков, но не является главным в драматургии, одни и те же сюжеты исстари кочуют из культуры в культуру, из эпохи в эпоху), сколько в стремлении к использованию в стихах разговорной речи и к заканчиванию мысли эффектной формулировкой:

…Невинный вымысел, уловка матерей,
Чтобы избавиться от зрелых дочерей:
Без мыслей матушка проронит два, три слова,
Что дочка будто ей дарит рисунок новый;
Едва льзя выпросить на диво посмотреть.
Выносят наконец ландшафт или портрет,
С восторгом все кричат: возможно ль,
                                        как вы скромны! –
А, чай, работали художники наемны.
Потом красавица захочет слух прельщать, –
За фортепьяны; тут не смеют и дышать,
Дивятся, ахают руке столь беглой, гибкой,
Меж тем учитель ей подлаживает скрыпкой;
Потом влюбленного как в сети завлекли,
В загоне живопись, а инструмент в пыли.


Для 1815 года – очень даже неплохо. И хотя стихи приведенного отрывка еще не так совершенны, как стихи «Горя от ума», в них уже чувствуется талант со всеми его характерными чертами, проявившимися в его главной комедии; вот из той же пьесы:

…Мне, право, кажется, что вы больны –  в жару,
Не сами ль ныне вы твердили поутру,
Чтоб одевалась я нарядней, выезжала,
Чтоб дарованьями не столь пренебрегала?
По воле вашей я за это принялась,
И вышло невпопад; – как угодить на вас?


И не напоминают ли нам до моментальной узнаваемости язык и приемы зрелого Грибоедова в стихах из написанной им сцены для комедии А.А.Шаховского «Своя семья, или замужняя невеста» (1817):

Напротив, многим я обязана тому,
Что столько времени жила в большом дому.
Когда к француженкам поедем мы, бывало,
Графине только бы купить что ни попало;
А я тихохонько высматриваю всё,
Как там работают, кроят и то, и сё,
И выпрошу себе остатков, лоскуточков,
Отрезочков от лент, матерьицы кусочков,
И дома, запершись, крою себе, крою.
Теперь же, верите ль, я что угодно шью,
Вы не увидите на мне чужой работы –
Вот ни на столько.


«Горю от ума» предшествовала огромная подготовительная работа. Но и это не всё. Ведь Грибоедов и после своей главной комедии не растерял таланта. Он мало прожил, безвременно погиб (Ершов же после публикации сказки прожил ещё 35 лет), были уничтожены все его бумаги, сохранился лишь небольшой отрывок из драмы «Грузинская ночь», не характерный для комедиографа, но даже нескольких строк из этого отрывка достаточно, чтобы понять, что его талант с «Горем от ума» не кончился:

…Что мне твой гнев? Гроза твоей руки?
Пылай, гори огнем несправедливой злобы...
И кочет, если взять его птенца,
Кричит, крылами бьет с свирепостью борца,
Он похитителя зовет на бой неравный;
А мне перед тобой не можно умолчать, -
О сыне я скорблю: я человек, я мать...
Где гром твой, власть твоя,
о, Боже вседержавный!


Столь же натужны и безосновательны попытки О.Мельник привести в пример, кроме «Горя от ума», «Душеньку» И.Ф.Богдановича, а Н.Тарховой – в качестве аргумента подтянуть «до кучи» к имени Грибоедова ещё несколько громких мировых имен: «Все знают имена писателей, оставшихся в памяти поколений одним лишь произведением: И.Богданович, А.С.Грибоедов, Д.Дефо, аббат Прево…» Богданович «Душеньку» написал в 35 лет, а до нее – издал сборник  лирических стихотворений «Лира» и поэму «Сугубое блаженство»; Дефо написал «Робинзона Крузо» почти в 60, его произведения в России не столь широко известны лишь потому, что у нас не было его собрания сочинений, но и без того кроме «Робинзона Крузо» широко известна и его «Молль Флендерс»; а из произведений Прево только в «Литпамятниках» у нас изданы «Манон Леско» (написана им в 36 лет) и «История современной гречанки» (написана в 43).

Но опять же: дело-то не в том, что они известны как авторы одного произведения (пусть так!), а в том, что ни про кого из этих писателей нельзя сказать, что у него нет ничего заслуживающего внимания, кроме этого произведения. Повторяю для непонятливых: талант не появляется ниоткуда и из ничего и в одночасье не исчезает, никто не знает куда.

Ничего подобного нет в случае с Ершовым, и не случайно мои оппоненты никогда его не цитируют.

Кроме сказки «Конек-горбунок», в стихах Ершова нет ни одной талантливой строчки, что вне версии литературной мистификации тоже необъяснимо.
Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments